tabler_stihi

Что виделось зернам под красной, как сердце, луной
на ветре озерном летящим к воде ледяной?
Что мнилось хвоинкам в паденья растянутый миг?
Да разве мы вникнем? Ужели мы вспомним о них?

Ведь мы-то весомей по правилам этой игры,
чем сонмы несомой цветной и живой мишуры.
Ведь мы сотворили и воду, и небо, и твердь.
И мы еще в силе придумывать жизнь, а не смерть.

Лишь мы ведь умеем, чтоб ухало эхо в лесу,
чтоб ветер по мелям и птичье перо на весу.
Ведь вызвана нашей любовью мелькнувшая ость
звезды этой павшей и нас проколовшей насквозь.

И ночь налетела, и след от заката угас
и два наших тела истаяли в клекот и газ,
и только мы сами всему двуединый творец
из плазмы касаний, из лунного света сердец...

Наверно мы тоже -соринки, живое ничто...
Но все же, но все же мы были на горнем плато.
И утро небесно. И медленный лебедя лет.
А все, что не песня пусть стихнет, угаснет, умрет.

Клава была пьянчужкой. Хаживала к соседям.
- Мне б хоть одеколону. Зуб у меня, нет сил...
Кто прогонял, кто блеял - мол, ты кончала б с этим,
кто-то без слов горючие жидкости выносил.

На передок опять же очень была не стойкой.
Муж-дальнобойщик в рейсе – к ней за дружком дружок.
Эх, как они скрипели старой железной койкой,
с гордого ритма маршего срываясь в молдавский жок!

Многих она согрела встречных и поперечных.
Даже один на „Волге“ прикатывал гамадрил -
он ее сыну Вовке огромный, что тот скворечник,
фотик широкопленочный цейсовский подарил.

Вовка по кличке Хрюня – дырявы штаны и майка.
Щеки в соплях и грязи, но не гляди, что мал...
Тут один гад смеялся:
- Что, брат, блядует мамка?..
Вовка ему булыгою да в темечко угадал.

Вылетит птичка вряд ли? Фигушки. Нет ей фарта.
Клава, в похмелье каясь, мечет с балкона вниз
брошки, сережки...Блещут в серой пыли асфальта
крупные слезы чистых всамделишных фотолинз...

Муж как-то раз вернулся раньше на день из рейса..
Клава, пьяна и хахаль – кажется, сам завгар.
То есть – какая встреча, типа – зашел погреться...
Но из одежд на джентльмене – часы и густой загар.

Вот со своим загаром - эхом гремя подъездным,
с мордою свеже битой – вон со двора, ага!-
томных пугая школьниц незагорелым местом,
метко снабженным оттиском не малого сапога.

Через минуту Клава – эльф красоты и срама-
(ну- ка, оркестр,- крещендо, тутти, апофеоз!)
вылетела из дома вместе с оконной рамой
в брызгах стекла разбитого, крови и пьяных слез.

Сидя средь мятой клумбы выла, что муж убийца.
-Ой!-голосила.-Руки!..
-Ой!-повторяла.- Кровь!..
Он из подъезда вышел. Ликом черней нубийца.
Плюнул в цветник изгаженный, крякнул и был таков.

Клава, когда муж сгинул, точно в борще жиринка.
Вовсе умом стряхнулось, напрочь забыв про стыд.
- Дай на похмел мужчина! Или ты фря с ширинкой?..
- Ну, угости, соседушка! Насмерть не дай простыть...

Лет еще пять ли, шесть ли стружкой из-под рубанка
выкрутились, упали в мусор прошедших лет...
Помню – потом на лавке шамкала бабке бабка,
-Клавка-то, слышь, Петровна, наклюкалась – и привет.

Двух санитаров помню... - Ну, как ты несешь, задрыга!..
Вовка орал и рвался, и был он не трезв чуток.
Помню нога торчала, помню в капроне – дырка.
Господи, и зачем же мне помнится тот чулок?..

Люблю тебя...
люблю тебя...
Светло и больно - как ни щурюсь.
Как ночью по небу кочую,
светясь от звездного репья.

Я думал в темный донный ил
радиолярией ажурной,
в слои привычек, лжи дежурной
давно любовь похоронил.

Но было знаменье – готов
я клясться жизнью и свободой,-
две радуги средь небосвода
сплелись, в четырнадцать цветов.

И вот я выдохнул:
- Люблю...
Иду по лезвиям разутый.
Из тьмы венозной и мазутной
к тебе свой слабый голос длю.

Люблю тебя... люблю тебя...
назло всей горечи нажитой,
назло ушибам и ошибкам
и трезвым винам сентября.

Люблю тебя...
Люблю тебя
всем своим сердцем полустертым,
распахнуто и распростерто,
не требуя и не губя.

Не покорять, как новый свет,
железной волею конкисты,
не хищной лапою когтистой,
в твоей судьбе оставить след -

хочу сподобиться, суметь
тебе хоть в чем-нибудь казаться,
хочу в глазах твоих остаться
как теплый и живой предмет...

* * *
А после карнавала
в ночи густой
гитара ворковала
не в лад, не в строй.

Еще был слышен порох
средь цветников,
но грусть сочилась в порах,
студила кровь.

Цветная паутина
изорвалась,
обрывки серпантина
втоптали в грязь.

Был выпит и расплескан
последний хмель,
все возвращалось в плоскость
привычных мер

от конфеттийных точек,
клочков фольги,
через молчанье ночи –
к делам благим.

От радостной нирваны,
от искр огня,
от масок этих рваных –
к личинам дня

1984

* * *
Мы станем птицами, я верую -
любовь крылата и нетленна.
Наверное, ты станешь белою
и черной стану я, наверно.

Вдвоем мы воспарим над крышами,
не присоединяясь к стаям.
Средь черных птиц ты будешь лишнею,
чужим я белой стае стану.

Умчимся в дальнее пространство мы,
пронзая небеса предместья.
И вечным будет наше странствие
крыло к крылу - навеки вместе...

* * *
Вечер. Тракай, а закат -токай,
все охмелить собрался.
Играй, скрипачок, этот рай смыкай
с глюками твоих брамсов.

Замок замолк, на вратах - замок.
Нежить вот-вот завоет.
В стакане туман - на большой глоток,
чтоб заложить за ворот.

Пьян рыболов (он лицом рябой),
не избежал поимки.
Сазану-кукан, а ему - любовь
к барменше-караимке.

Ах, он топырит, неся стопарь,
грязный кривой мизинец.
-Пью за тебя!
А она :
-Ступай!
Калика, проходимец...

Вечер- он мастью чернее треф.
Сам себя спросишь:"Кто ты?"
Пес ли ты рыцарь, иль так, пся крев,
родина злой икоты...

* * *

Где эти комнаты, где проживало счастье?
Дверь приоткрылась бы, в малую щелку - шасть я!..
И ведь знакомы стены и пол, да и дверь сия ведь...
Дождь за окном говорит и сирень сияет.

Можно пойти наломать вороха махровья.
В зеркале олух влюбленный - глаза коровьи.
Очень печальные то есть... Боясь до колик,
бросить сирень в окно ей, на подоконник.

Или не дождь, а солнце - пали, не жалко,
носит по улице радугу поливалка.
Тени от листьев - сечку, рванье, обрезки -
лето качает в колышимой занавеске...

Слышу родителей - в кухне, вернулись с рынка...
Яблочный запах. Боже, - ранет, пепинка...
На косяке узнаю эти зубчики - метки роста.
Все насовсем, то есть невозвратимо просто...

Были потом удовольствия, кайфы, неги.
Реки молочные были, и арфы в небе.
Нынче, казалось бы, тоже - и цвет, и смак тут.
Но почему-то яблоки так не пахнут.

Смотришь на мир водянистым и сытым взглядом,
не замечаешь сирени, кипящей рядом.
В жизни то ямы, а то - в основном - равнина.
Все хорошо. Замечательно. Непоправимо.

* * *

Сириус, Сириус, пес большой...
Или забыл я заклятья текст?
Сыпал ведь жимолость с черемшой -
кубики -рубики-кре-ке-кекс...

Жабу сушеную растолок,
с аира снятую, лил росу,
мед и нектар, лопушиный сок -
все ведь согласно папирусу...

Мол, сотворишь ты свою любовь.
Вырежи куклу из алычи...
Вырезал, вот она - палка дров...
И эликсиром ее смочи.

Я, понимаешь, со всей душой.
Выпилил, вылизал, сжег кору...
Сириус, Сириус, пес большой -
очи горЕ закатив, ору.

Но деревяшка - ни бе, ни ме...
Стукнуло что-то в грудную клеть.
В классе сижу, а Петрова Е.
Мне говорит :"Перестань храпеть!"

Ленка как Ленка, гляжу, но я
не отошел от недавних тем...
-Ленка, а ты деревянная?
Или уже ожила совсем?

С левой она мне - не будь левшой...
Кто оскорбился бы, но не я.
Сириус, Сириус, Пес Большой.
Вот вам и вся астрономия.

* * *

После дождей разнообразных
всех степеней
природа закатила праздник
на сорок дней.

На срок великого потопа
включив, как душ,
всю ярость солнечного тока -
жару и сушь.

Но праздник, жаром уморяя,
угас, зачах...
Луна с иссохшими морями
плыла в ночах.

Цвела вода, хирела зелень,
зной тек, как слизь.
И вовсе не было лазеек
остыть, спастись.

А что позволено при пытке?-
Сиди, потей,
ищи неяркие прибытки
в слоях потерь.

И коли не найдешь ни грана,
так хоть поймешь,
что наша жизнь - фата-маргана,
цветная ложь...

* * *

Робкий свет зари повис,
дворник взялся за труды -
выметает вторник из
окружаюшей среды.

У него перчатки - шик,
у него метла - улёт.
А он ею - шух да ших!-
и под нос себе поет.

Эта песнь - не вой щени,
ему сферы муз близки -
то есть из "Хованщины",
потому как - Мусоргский.

Он, как шайбу - с пяточка.
У него бросок - мощА!
У него жилеточка
светоотражающа.

Хоть Николой наречен,
у него дворов - пять штук,
и размерами причем -
есть, где - ших и даже - шух!

Ты мети, Колян, мети,
коль служенье таково.
Может, вовсе нетути
дел важнее твоего.

Даже если жизнь утла,
знаю, что не сдамся злу,
коли раненько с утра
слышу Колину метлу.

* * *

Прав ли твой инквизитор?
Транк ли твой вилизатор?
Знаешь, по ком позитор?
Чуешь, по ком мутатор?

Нет, ты мышей не ловишь -
мЫшленье кособоко.
Тешь свою репу, овощ.
Множь своих блох, собака.

Мол, ты почти что вечен.
Дескать, печали канут...
Фигушки, милый, - вечер...
Ариведерчи. Аут...

Сколько тебе осталось?
С гулькин хренок иль носик.
Кажется, трусишь малость?..
Осень, парниша, осень...

* * *

Наверное, пора бы о душе,
подумать, пошептаться, посудачить
с ветрами в индевелом камыше
и шорохами выстуженной дачи.

Вот я, живущий, бесом обуян,
смеюсь и вою в спящем состояньи,
вот вы - чуть шевелящие бурьян
и снегу придающие сиянье...

Вы то - звезда, а то - древесный ствол,
то вы - мотив в сосульчатой челесте.
А я, творец пустопорожних волн
и созидатель бубличных отверстий...

Я не умею, милые мои,
которых слышу в воздухе холодном,
крутить снежинок белые рои
и быть от всякой сущности свободным.

Но тоже стану вечен и безлик,
и буду жить в терновнике и дроке,
и вместе с вами шевелить тростник
и завивать поземку на дороге...

Прав ли твой инквизитор?
Транк ли твой вилизатор?
Знаешь, по ком позитор?
Чуешь, по ком мутатор?

Нет, ты мышей не ловишь -
мЫшленье кособоко.
Тешь свою репу, овощ.
Множь своих блох, собака.

Мол, ты почти что вечен.
Дескать, печали канут...
Фигушки, милый, - вечер...
Ариведерчи. Аут...

Сколько тебе осталось?
С гулькин хренок иль носик.
Кажется, трусишь малость?..
Осень, парниша, осень...

Робкий свет зари повис,
дворник взялся за труды -
выметает вторник из
окружаюшей среды.

У него перчатки - шик,
у него метла - улёт.
А он ею - шух да ших!-
и под нос себе поет.

Эта песнь - не вой щени,
ему сферы муз близки -
то есть из "Хованщины",
потому как - Мусоргский.

Он, как шайбу - с пяточка.
У него бросок - мощА!
У него жилеточка
светоотражающа.

Хоть Николой наречен,
у него дворов - пять штук,
и размерами причем -
есть, где - ших и даже - шух!

Ты мети, Колян, мети,
коль служенье таково.
Может, вовсе нетути
дел важнее твоего.

Даже если жизнь утла,
знаю, что не сдамся злу,
коли раненько с утра
слышу Колину метлу.

Наверное, пора бы о душе,
подумать, пошептаться, посудачить
с ветрами в индевелом камыше
и шорохами выстуженной дачи.

Вот я, живущий, бесом обуян,
смеюсь и вою в спящем состояньи,
вот вы - чуть шевелящие бурьян
и снегу придающие сиянье...

Вы то - звезда, а то - древесный ствол,
то вы - мотив в сосульчатой челесте.
А я, творец пустопорожних волн
и созидатель бубличных отверстий...

Я не умею милые мои,
которых слышу в воздухе холодном,
крутить снежинок белые рои
и быть от всякой сущности свободным.

Но тоже стану вечен и безлик,
и буду жить в терновнике и дроке,
и вместе с вами шевелить тростник
и завивать поземку на дороге..

После дождей разнообразных
всех степеней
природа закатила праздник
на сорок дней.

На срок великого потопа
включив, как душ,
всю ярость солнечного тока -
жару и сушь.

Но праздник, жаром уморяя,
угас, зачах...
Луна с иссохшими морями
плыла в ночах.

Цвела вода, хирела зелень,
зной тек, как слизь.
И вовсе не было лазеек
остыть, спастись.

А что позволено при пытке?-
Сиди, потей,
ищи неяркие прибытки
в слоях потерь.

И коли не найдешь ни грана,
так хоть поймешь,
что наша жизнь - фата-маргана,
цветная ложь...

Где эти комнаты, где проживало счастье?
Дверь приоткрылась бы, в малую щелку - шасть я!..
И ведь знакомы стены и пол, да и дверь сия ведь...
Дождь за окном говорит и сирень сияет.

Можно пойти наломать вороха махровья.
В зеркале олух влюбленный - глаза коровьи.
Очень печальные то есть... Боясь до колик,
бросить сирень в окно ей, на подоконник.

Или не дождь, а солнце - пали, не жалко,
носит по улице радугу поливалка.
Тени от листьев - сечку, рванье, обрезки -
лето качает в колышимой занавеске...

Слышу родителей - в кухне, вернулись с рынка...
Яблочный запах. Боже, - ранет, пепинка...
На косяке узнаю эти зубчики - метки роста.
Все насовсем, то есть невозвратимо просто...

Были потом удовольствия, кайфы, неги.
Реки молочные были, и арфы в небе.
Нынче, казалось бы, тоже - и цвет, и смак тут.
Но почему-то яблоки так не пахнут.

Смотришь на мир водянисытм и сытым взглядом,
не замечаешь сирени, кипящей рядом.
В жизни то ямы, а то - в основном - равнина.
Все хорошо. Замечательно. Непоправимо.

Вечер. Тракай, а закат -токай,
все охмелить собрался.
Играй, скрипачок, этот рай смыкай
с глюками твоих брамсов.

Замок замолк, на вратах - замок.
Нежить вот-вот завоет.
В стакане туман - на большой глоток,
чтоб заложить за ворот.

Пьян рыболов (он лицом рябой),
не избежал поимки.
Сазану-кукан, а ему - любовь
к барменше-караимке.

Ах, он топырит, неся стопарь,
грязный кривой мизинец.
-Пью за тебя!
А она :
-Ступай!
Калика, проходимец...

Вечер - он мастью чернее треф.
Сам себя спросишь:"Кто ты?"
Пес ли ты рыцарь, иль так - пся крев,
родина злой икоты...

* * *

Утро промозглое. Окна в испарине.
Пальцем веду по росе завиток,
он повторит очертанья Испании,
иль, может быть, - италийский сапог.

Там у них солнце в тoсканах с веронами,
в душах оно и в стаканах оно...
В нашем райцентре с тоской и воронами,
солнце еще не изобретено.

Только туман – протоплазма кефирная.
Реки пригрежу – в них небо плывет...
В наших гвадал...-понимаешь-...квивирах-то –
лишь исковерканный мартовский лед.
( Read more... )

Был март?.. Мне помнится тепло.
Был день воскресный - спи, блаженствуй.
А нас желанье путешествий,
прочь из уюта понесло...

Автобус был такой-сякой,
труба по радио и бонги.
Долгоиграющей бон-бонки
кристаллик таял за щекой...

Ну да, был март. Или апрель?
Вокруг все плакало и пело.
Автобус нес два наших тела
средь прочих пассажирских тел.

Была начальная весна...
Дождь сыпал бисер и стеклярус,
и нас не «лаз» или «икарус» -
любовь на крылышках несла.

...Ну, что ты споришь, не шуми.
Все было именно в апреле -
крестьянский рынок, вроде, в ПрЕнай,
и пряно пахло лошадьми.

И мы ходили средь мешков,
граблей, фиглЕй и ковырялок,
вдыхали чистый запах яблок
и мутный хмель от мужиков.

Мы накупили пустяков -
морковь с капустою, допустим...
И трех детей нашли в капусте,
играясь с рифмою к "морковь"...

Веселимся на пиру, духаримся ль кучеряво -
мы - травинки на юру или камушки у яра.
Сломит ветер, скинет вниз чей-то умысел иль случай -
и закончен экзерсис темнотою неминучей.

Нам собрата бы жалеть за назначенность планиды,
но вздымают слова плеть друг на друга индивиды.
Бог незряч и рок жесток, все сосчитаны подробно...
Но втыкает локоток ближний ближнему под ребра.

Много надо ли - плевок или мелкая подлянка.
И гляди - еще чуток извели того подранка.
Вроде, он де-факто жив, и де-юре - тоже, вроде,
но беда течет, как жир, по надорванной аорте...

Дорогая, мы с тобой тоже той модели слуги...
Ну давай закончат бой эти губы, эти руки.
Ты мне врешь тебе я вру, и зачем-то вечно спорим.
Мы ведь свечи на ветру. Мы ведь бабочки над морем...

Улыбнусь и обниму, подышу теплом на пальцы.
Налетающую тьму вместе легче не бояться.
Обними и улыбнись. Посмотри у края ямы
два ростка переплелись одинокими стеблями...

Мы с дружком хмельные оба. Это вот к чему -
оставляет нас последнее тепло...
Друг - Октябрь, я - Оттович по отчеству...
- Поиграем, Осень, в серсо буквой "о".

Осень молвила:
- Простите, но не хочется
веселиться в ожидании конца.
А пришлю я вам, ребятки, одиночество,
вы играйте с ним хоть в серсо, хоть в сердца...

И октябрь сказал, с ветвей срывая листики:
- Я подавно в эти игры не игрок.
Мне ведь тоже край уже, конец статистики...
И взлетел он, и растаял, как парок.

И остался я с тем самым одиночеством,
и шатаясь неприкаян во хмелю,
познакомился с дубочком свет-дубовичем,
дуре-вербе брякнул, что ее люблю.

А с тобой на брудершафт мы выпьем, елочка,
горечь колкую с хвоинками тоски.
Ну, не путай ты мой шарф в свои иголочки,
ну, не балуйся, смешная, отпусти.

А на небе, а на ветреном, на перистом,
поздних птиц неутихающий запев.
У меня душа - скелет археоптерикса,
помнит небо, но лежит, окаменев...

Улетайте, птицы божьи...Нам под стужами
ждать,промерзнув, что настанет благодать -
вы вернетесь и спасете наши душеньки,
если только еще будет, что спасать...

2003/2007

Как гуляли мы с дождиком.
Он пустой, а я с ножиком.
Для грибов ножик - туп и мал,
не орудье, а ритуал.

Мы по горкам то вверх, то вниз,
а грибы все попрятались.
Иль ослеп я, что туес пуст,
или впрямь урожай не густ.

А тут кстати и белый гриб,
что ж ты, малый, так глупо влип.
Отвернусь я - пора, беги,
как умеют боровики.

Пролетала сорока-фря,
по сорочьему говоря,
мол, гуляют тут разные -
не целесообразные.

А мне просто бродить бы тут-
то вдохнуть, а то выдохнуть.
А мне просто гулять бы так,
закатившись, как в щель пятак...

Петька или Леха, а не то Иван -
молодой летеха помирал от ран.
Отходил курилка, без пяти - ку-ку...
Но в бреду возникла дамочка в соку...
Ой, гола, дебела, встала перед ним.
Ой, сияло тело светом ледяным.

В жизни ты босОта, -говорит она.-
Только смерть свобода, только смерть честна.
Не рядит кончина, аль по сеньке честь,
всем она по чину. Я она и есть.
Ты с косой тупою ожидал каргу -
я же вот такою приходить могу.
Свят ты или грешник, все одно приду -
получай скворечник у меня в саду.
Ни деньгИ, ни шмоток, ни в ребро гормон,
никаких решеток, никаких погон.
Не застудит сивер, не ударит плеть,
не заноет ливер, ожидая снедь.
Ни беды, ни муки, только высь и глубь.
Хочешь - звезды в руки, хочешь - солнце в пуп.
И ожив из праха, и поверх разрух
воспаришь, как птаха или чистый пух.
То есть будешь волен, а не выть, терпя,
дай мне сердце, воин. Я люблю тебя...

Он сказал:
А ну-ка! Завела тут трель!
И еще:
-Ты, сука! Отвали отсель!
Лучше быть уродом, лучше стыть во льду,
чем дудеть удодом у тебя в саду...
Ждет меня невеста, меня мама ждет.
Мне не в мертвых место, а наоборот.

И сумел он выжить и посмел суметь
до скелета выжечь красотулю-смерть.
Ставши некрасива и вконец озлясь,
стольких смерть скосила, покидала в грязь.
А под Кенигсбергом встретились опять
с этим недомерком, словно ерь и ять.
Жизнь парною струйкой булькнула в песок,
потому что пулька стукнула в висок.
Смерть присела возле, впору голосить,
потому как вовсе некого косить.
А над почвой жженой, сколько видит взгляд,
к матерям и женам душеньки летят...

Чтобы вернуться надо бросить монету...
(примета)


Брошу монету в море и в реку брошу,
грОши просыплю осеннему дню вослед,
к лиственным злотым мелочь подкину в рощу
и белый цент, как в копеечку - в белый свет...

Время придет - под приглядом безносой дамы
буду плестись я последней своей межой -
дай, Боже, сил, отзываясь на пафос драмы
пусть не тугой, на прощанье тряхнуть мошной...

Или река. И гребец. И его шаланда.
- Не торопи, не на праздник отчалим, чать.
Тугрики мелкие нА берег брошу, ладно?
Дай мне их бросить и чуточку помолчать.

Кину монетку в руки любимой тоже...
И возвращусь, и не раз - иногда и вдруг.
Пусть не похожим а так - муравей по коже,
крикнет сова или стукнет о лампу жук.

И возвращусь и опять, и опять, и снова ...
Знаешь, паромщик, я выбросил свой обол,
чтоб в сновиденьи утреннем в пол-восьмого
ей повторить самый главный для нас глагол...

День пришел, дождем шипя...
Понедельник,
мне бы взять назвать тебя -
полетельник.
Не электриком месить
вольт в ампере,
взмою, как паучья нить, -
в эмпиреи...
Или, скажем, на манер
малой тучи,
улечу я, инженер,
улетучусь...
До зарплаты или хоть
часик лишний
пусть меня отпустит плоть
к сферам вышним...

Зебра – это коль одел
пони тельник.
А коль дрыхнет весь отдел -
понедельник...
Не настанет никогда.
уикенда.
Даже милая среда -
как легенда...
Перегарный аромат,
мяты лица...
Боже, дай мне автомат -
застрелиться...

Тут не заладилось, там не пошло, обругали.
Плюнул- растер, умотал налегке к реке...
Вот бы и мне так – струиться меж берегами,
не отвлекаясь на поиски смысла в кавардаке.

В этом спокойном упорстве и есть сермяга –
течь несмотря, а быть может, и вопреки...
Стянешь мосты ли, ремни ль – и терпи салага...
Выпало жить – так живи, шевелись, беги!

Ни тебе подписей жирных, бумаг-печатей,
клерков, как овны, бебекающих отказ.
Есть лишь поток, чистоглазым ключом зачатый,
есть только русло, которое в самый раз.

Бог с ними всеми –врагами и дураками!..
Деревья навстречу выходят – привет, река!
Машут они тебе поднятыми руками,
над головами подбрасывая облака.

Дети купаются, мечутся береговушки,
лето летит и колышется, и плывет...
Будь я рекою – на лодочные горбушки
стрежнем бы мазал закатный небесный мед.

Если и ливень, и не продохнуть от ветра,
молнии, громы и все это рококо –
то продолжал бы жить широко и щедро.
Главное в том, чтобы – щедро и широко.

Мимо спокойной гниющей воды затона,
в тучные поймы сгоняя попутный ил...
Да, очень быстро, но, доложу, зато я
ясно и честно назначенное прожил...

Ладно, река, расставаться с тобой пора нам,
ты уноси к заливу мою печаль.
Я , стало быть, возвращаюсь к своим баранам...
То есть бумага. Подпись. Число. Печать.

Апрельский туман – вороха меховые,
а в них и бормочущий берег реки,
и медленных крыльев шумы маховые,
и ветки, растущие вперегонки.

Я знаю (хотя и беспомощно зренье,
но слышу и все-таки вижу почти)
растут и летят, и гудят оперенья,
и хочется тоже лететь и расти,

прорваться туда, где за мокрым покровом,
за паром летучим, за странствием вод,
заря насыщается замыслом новым
и новой земля на заре предстает,

туда, где за белою тканью и тайной,
за газом и сглазом, медузьим желе –
порыв и желанье, любовь и летанье
и реки бурлят, и весна на земле.

Утро промозглое. Окна в испарине.
Пальцем веду по росе завиток,
он повторит очертанья Испании,
иль, может быть, - италийский сапог.

Там у них солнце в тoсканах с веронами,
в душах оно и в стаканах оно...
В нашем райцентре с тоской и воронами,
солнце еще не изобретено.

Только туман – протоплазма кефирная.
Реки пригрежу – в них небо плывет...
В наших гвадал...-понимаешь-...кивирах-то –
лишь исковерканный мартовский лед.

Но ничего. Мы дотерпим, мы сильные.
Кажется, чую в воздусях намек -
скоро разверзнется синь над осинами
и над припеком завьется парок.

Скоро в наш край, пустотою затаренный,
столько набьется страстей и тревог
что этот мир окаянно-окраинный
целую зиму представить не мог.

Движется сок и живица, и жижица
талого снега язвит башмаки
Скоро уже, в этом мире задышится
как и в раю задышать не моги...

Всю несерьезность вложивши в усилие
(встречный пускай хохотнет надо мной),
пну, как сапог апеннинский – Сицилию,
в ноги попавшийся ком ледяной.